Метки
Париж, граффити, еда, искусство, люди, мосты, набережные, памятники, рестораны, скульптура, улицы
День 10-й, часть 2.
Дальше нас ждет улица Сент-Оноре – это шоколад Jean Paul Hevin, награжденный всевозможными премиями (дом № 231), красные манекены в витринах скандального теперь Гальяно и тому подобные гламурные всплески. Раз уж мы в Париже, надо пройтись и здесь. Для обычного француза войти во многие магазины на этой улице – значит разориться на месте. Парижане приглашают друг друга на “лизание витрин” и это означает, что ходят сюда за идеями – посмотреть, что нового, а потом купить подобные вещи где-нибудь подешевле.
Устав облизывать витрины, падаем в кафе “Le Colibri” (8 Place de la Madeleine). Три шарика сорбе из черной смородины (cassis) стоят здесь, как крыло самолета.
Сделав петлю, выходим на престижную Фобур Сент-Оноре (rue du Faubourg Saint-Honoré). Фобур означает “предместье” – раньше тут начинался пригород.
Здесь, как и на Елисейских, летний ремонт. Что-то ремонтируют без прикрас, а вот Prada стыдливо прикрыли щитом.
На этой же улице находится фешенебельный “Бристоль” – отель уровня “Рица”, с многолетней историей.
И не менее фешенебельный антикварный салон Штайница.
Наши странствия продолжаются на Полях, по которым катит буржуй на изможденном рикше.
Сворачиваем с Елисейских на авеню Рузвельта и идем в сторону набережной, мимо театра “Рон-Пуан”.
Огибаем Большой дворец. Обычно тут выставляется живопись, ювелирные и антикварные изделия, проходят театральные представления. А сейчас, похоже, какая-то доисторическая выставка – потому и динозавр.
Ресторан “Lasserre” был бы просто очередным, хоть и высококлассным заведением, если бы не особенности конструкции здания, в котором он располагается – в хорошую погоду здесь открывают крышу.
Рядом с мостом Александра III зеленеет один из старейших парков Парижа – Cours-la-Reine. Раньше сюда приходили на променад молодые аристократы, чтобы найти себе пару, достойную их по положению в обществе. Может, вечерами особо безрассудные даже лежали на траве, как эта парочка недалеко от памятника Симону Боливару.
У реки
Мы же спускаемся на набережную.
Проходим чуть дальше и видим в клумбе помидоры. Наверно, выращивает кто-то из водных жителей.
Возле одного из плавучих домов сидят девушка и кошка, а рядом чемодан – хоть картину пиши, под названием “Ожидание”.
На одной из барж видим красную машину. Амфибия, не иначе. Лика залезает на баржу и позирует для фотографии. Мы с Алексом отражаемся в зеркальном стекле окна.
- Посмотри, какое все выгнутое и вытянутое! А какие мы стройные! Смотри! – Лика слезла с постамента и заметила зеркало.
- Угу, я видела, – у меня ворчанка, ноги болят ужасно, хочется укусить Лику.
Потом я выяснила, что у нее ноги болели не меньше. Так что считаю, что она кремень, а я псих-неженка и снимаю шляпу. Такие дела…
- Смотрииии!
Некоторые баржи похожи на плавучие сады – хозяева выращивают всякую зелень, стоят диванчики и вертятся зеркальные лопасти, образуя небольшие блестящие сферы.
Вспомнив данное друг другу обещание прогуляться по обоим уровням пешеходного моста Леопольда Седара-Сангора, мы медленно – медленно, я говорю! – забираемся с нижнего уровня на верхний.
Переходим на другую сторону реки, ко Дворцу почетного легиона. Рядом музей Орсэ. В прошлый наш визит мы не обратили внимание на выбитые в камне надписи “Париж – Орлеан / Тулуза / Орнак” – музей расположен в здании бывшего вокзала.
Останавливаемся на набережной Анатоль Франс и смотрим в сторону сада Тюильри, где кто-то выгрыз кусок колеса обозрения.
Мост Ройяль ведет к Школе Лувра – там обучают музейных работников.
Мокрые следы на асфальте выдают победу страсти над разумом – вообще-то, в Сене нельзя купаться.
В старом здании Caisse des Dépôts, прилегающем к музею Орсэ, располагается световая инсталляция Тьери Дрэйфю – “Le lumiere de Paris” (“Огни Парижа”). Если бы мы шли тут в темноте, то могли увидеть ее часть прямо с улицы. А сейчас мы обращаем внимание на стоящую во дворике скульптуру Жана Дюбюффе – основателя стиля “ар брют” (“грубого” искусства).
Продолжаем наш путь уже по набережной Вольтера. В доме 23 в апартаментах на верхнем этаже жил в свои последние годы Рудольф Нуриев – танцор, хореограф, директор Опера.
А в отеле на этой же набережной (дом 19) жил Шарль Бодлер. На табличке красуется четверостишие из его “Предрассветных сумерек” (сборник называется не менее поэтично – “Цветы зла”).
В витрине художественного магазина “Синелье” нас поджидает буйство цвета. Пастель выглядит так вкусно… похоже, пора ужинать.
Выходим в сквер Оноре Шампьона. Вечер, улица, фонарь, чемодан и зонт. Мы уже бродили здесь, у памятника Вольтеру, но не заметили еще и бюст Монтескье в кустах.
Ужинать
Переходим на улицу Сены и ненадолго останавливаемся у ателье. Мастер отрывается от работы и благодушно нам машет, мы машем в ответ и топаем дальше.
На территорию магазина с нежным названием “Девичьи секреты” вторглись расписные “Kiss”, а за ними подтянулся Эйнштейн с жизнеутверждающей табличкой “Жизнь прекрасна”.
“Прокоп” не утратил своей притягательности, так что мы снова ужинаем здесь. Лика пытается учинить переворот в моих убеждениях, утверждая, что отказываясь от вина, я теряю целый пласт французской культуры. Я же вцепилась в свои принципы, как бультерьер, повисла и лениво отбиваюсь. Это спор на века, еще Дюма-отец пробовал свою пропаганду: “У тех, кто боится вина, вероятно, дурные мысли, и они боятся, как бы вино не вывело их наружу.” (с) “Граф Монте-Кристо”
Что сказать, таковых мыслей “есть у меня”, но я их и без возлияний периодически доношу до общественности…
Сервис на высоте, несмотря на то, что официант молод. Наевшись устриц, мы ждем мои профитроли, и от нечего делать придумываем для гарсона кодовое имя. Помыслив, я изрекаю: “европейский мавр”. Лика соглашается. Вскоре передо мной ставят тарелку с тремя шариками мороженого, прикрытыми шапками из теста. Только они и спасают мороженое от моментального таяния, когда на них льется горячий шоколад.
Сытые голодных не разумеют
Выходим на улицу с другой стороны кафе в узкий, типично средневековый проулок. Нам весело, мы все что-то говорим, и тут…
- Простите, а вы сейчас ужинали здесь? – доносится русская речь со странным акцентом.
Мы оборачиваемся и видим парня и девушку.
- Привет! Да, мы только что оттуда, – заинтересовано говорит Лика.
- И как, стоит туда сходить?
- Еще бы! Попробуйте устриц, чудо какие вкусные. А вы откуда?
- Да устриц-то везде можно найти. Сам я молдаванин, но живу в Париже, а вот подруга моя из Москвы приехала. Я ей город показываю.
- Мы тоже из Москвы, – говорим мы и здороваемся с его спутницей.
- Ну попробуйте что-нибудь другое, здесь неплохо готовят, – Лика решила уговорить.
- А как обстановка там?
- О, там шикарно. Это же все от “Одеона”, – Лика театрал, и тут она наступила на больную мозоль парня.
- Да вы посмотрите кто тут собирался – это же революция, – благоговейно говорит он и удивленно смотрит на нас.
Я начинаю тихонько хихикать.
- Ну да, это тоже, – скучнеет Лика.
- Ну вы заразились там… революционным духом? – продолжает он после паузы.
- Ну еще бы, – я понимаю, что у него в голове не укладывается, что мы чихать хотели на революцию и начинаю хихикать громче.
- Сходите обязательно, не пожалеете! – Лика спасает положение.
Мы, не желая развития революционной темы, спешно прощаемся и уходим. Через минуту я оборачиваюсь – революционер и его подруга все так же стоят перед дверью. Браво, камрад, повезло же девушке… Я не выдерживаю и от смеха сгибаюсь пополам прямо возле чьего-то столика – тут они везде. Боковым зрением я вижу, что за столиком происходит какое-то паническое движение. Алекс и Лика сначала спрашивают, что со мной такое. Лика-то вообще меня в таком состоянии никогда не видела. Алекс ориентируется – “бери под руки, понесли”. И они стремительно утаскивают меня в ночной Париж.
